Замечательный сказочник. Непростой и простой, непонятный и понятный... Это все о Евгении Шварце. Многие из нас знают его по замечательным фильмам "Обыкновенное чудо", "Убить дракона" и другим. Многие его пьесы-сказки идут и сейчас с большим успехом в театрах России и за рубежом.

14 мая 1953 год

Евгений Шварц во всех своих изменениях знаком мне с самых ранних лет, и я знаю его так, как можно знать себя самого. Со своей уверенной и вместе с тем слишком внимательной к собеседнику повадкой, пристально взглядывая на него после каждого слова, он сразу выдает внимательному наблюдателю главное свое свойство - слабость. В личных своих отношениях, во всех без исключения, дружеских и деловых, объясняясь в любви, покупая билет на "Стрелу", прося передать деньги в трамвае, он при довольно большом весе своем и уверенном, правильном, даже наполеоновском лице, непременно попадает в зависимость от человека или обстоятельств. У него так дрожат руки, когда он платит за билет на "Стрелу", что кассирша выглядывает в окно взглянуть на нервного пассажира. Если бы она знала, что ему, в сущности, безразлично, ехать сегодня или завтра, то еще больше удивилась бы. Он, по слабости своей, уже впал в зависимость от ничтожного обстоятельства - не верил, что дадут ему билет, потом надеялся, потом снова впадал в отчаяние. Успел вспомнить обиды всей своей жизни, пока крошечная очередь из четырех человек не привела его к полукруглому окошечку кассы. Самые сильные стороны его существа испорчены слабостью, пропитаны основным этим его пороком, словно запахом пота. Только очень сильные люди, которые не любят пользоваться чужой слабостью, замечают его подлинное лицо. Сам узнает он себя только за работой и робко удивляется, не смея, по слабости, верить своим силам.

15 мая 1953 год

Я чувствую, что следует сказать точнее, что разумею я под его слабостью. Это не физическая слабость: он моложав, здоров и скорее силен. В своих взглядах упорен, когда дойдет до необходимости поступать так или иначе. Слабость его можно определить в два приема. Она двухстепенна. На поверхности следующая его слабость: желание ладить со всеми. Под этим кроется вторая, основная: страх боли, жажда спокойствия, равновесия, неподвижности. Воля к неделанию. Я бы назвал это свойство ленью, если бы не размеры, масштабы его. (...) Это уж не лень, а нечто более роковое. Человеком чувствует он себя только работая. Он отлично знает, что пережив ничтожное, в сущности, напряжение первых двадцати-тридцати минут, он найдет уверенность, а с нею счастье. И, несмотря на это, он днями, а то и месяцами не делает ничего, испытывая боль похуже зубной.
 

16 мая 1953 год

(...) Олейников доказывал Шварцу, что он к людям равнодушен, ибо кто пальцем не шевельнет для себя, тем более уж ничего не сделает для близких. Мои наблюдения этого не подтвердили. Без людей он жить не может - это уж во всяком случае. Всегда преувеличивая размеры собеседника и преуменьшая свои, он смотрит на человека как бы сквозь увеличительное стекло, внимательно.
 

17 мая 1953 год

И в этом взгляде, по каким бы причинам он ни возник, нашел Шварц точку опоры. Он помог ему смотреть на людей как на явление, как на созданий божьих. О равнодушии здесь не может быть и речи. Жизнь его немыслима без людей. Другой вопрос - сделает ли он для них что-нибудь? Сделает ли он что-нибудь? Среди многочисленных объяснений своей воли к неподвижности он сам предложил и такую: "У моей души либо ноги натерты, либо сломаны, либо отнялись!" Иногда душа приходит в движение, и Шварц действует. Тогда он готов верить, что неподвижность его излечима. Иногда же приходит в отчаянье. Бывают дни и недели, когда он не шутя сомневается в собственном существовании. В такие времена он особенно говорлив и взгляд его, то и дело устремляемый на собеседников, особенно пытлив. В чужом внимании видит он, что как будто еще подает признаки жизни. В таком состоянии, шагая по комаровскому лесу зимой, он увидел однажды следы собственных ног, сохранившиеся со вчерашнего дня, - и умилился. Поверил в свое существование. На этом и кончу. Автопортрет затруднен двумя обстоятельствами: я лучше знаю себя изнутри, внешний облик неясен мне. Я слишком много о себе знаю. И, наконец, как я могу говорить о своей влюбчивости и верности, о дочери, о жене, о друзьях? Кроме того, некоторые считают, что я талантлив. Если это верно, то многое в освещении автопортрета должно измениться, переместиться. Если это так - то дух Божий носится над хаосом, который пытался я нарисовать.
 

19 мая 1953 год

Когда я писал автопортрет, то забыл добавить, что приобрел способность находить равновесие в промежутке между двумя толчками землетрясения, и греться у спичек, и с благодарностью вспоминать отсутствие тревоги как счастье.
 

* * *

Вот как писал Шварц о себе. Очень самокритично. Может, даже слишком, но в этом тоже весь он. Беспощадный к себе и добрый к окружающим, мягкий, уступчивый.... В его пьесе "Обыкновенное чудо" Волшебник говорит такие слова: "Боже мой... Пятнадцать лет, а влюблен в жену, как мальчик..." Таким был Евгений Львович. Интересно, многие ли жены могут услышать такие слова от своего мужа через пятнадцать лет? Или только пресловутое: "Если б тогда убил, сейчас бы уже вышел на свободу!"? Все его сказки - это вечное сражение, подчас невидимое. Та самая постоянная и неизбывная борьба добра и зла. Причем часто такая борьба по Шварцу происходит в одном человеке. Сказка сама по себе очень многослойна, пластична. Она никогда не ограничивается только внешним содержанием. А у Евгения Шварца эта многогранность, многослойность просто-таки возведена в степень. И между только хорошими и только плохими персонажами, которые тоже присутствуют и действуют в его пьесах, проходит целая гамма различных характеров. Но моя цель не рассказывать о сказках его - вы всегда можете найти и прочесть их... Мне бы хотелось вернуться к его дневникам. Дальше будут просто разрозненные мысли, истории, образы, настроения... Тех же, кто хотел бы прочесть Дневники Евгения Львовича Шварца, я отправляю к книге Евгений Шварц "Живу беспокойно..." Из дневников. - Советский писатель, Ленинградское отделение, 1990.
 

5 сентября 1952 год

(...) Однажды (...) я вдруг понял, как легко человек понимает уже открытое, найденное, названное и как медленно открывает, идет вперед. И ужаснулся.
 

24 октября 1952 год.

С годами убедился я в том, что вера в людях вообще часто остается неосознанной самими ее носителями. И от таких людей ты не требуешь символа веры. Напротив, скорее умиляет его отсутствие. Есть что-то трогательное, когда человек, повинуясь сам не зная чему, делает свою работу наилучшим образом, бывает добр, сам не зная почему, правдив вопреки собственным интересам. Эту человеческую особенность можно было бы назвать и мировоззрением, если неосознанное мировоззрение возможно. Так или иначе, эту неосознанную человеческую особенность уважаешь, повторяю, не требуя ни символа веры, ни теории. (...)
 

25 октября 1952 год

Вода в заливе так прозрачна, что, когда идешь к берегу под парусом, кажется, что летишь по воздуху. Арабы показали длинный песчаный холм и сказали, что это могила Евы. Во время тайфуна на Тихом океане пальмы ложатся на землю, как трава, а воздух становится твердым, как доска, держит, если ты обопрешься на него. Станешь против ветра, откроешь рот - и ветер тебе забивает глотку, раздувает щеки.
 

26 апреля 1953 год

Видели мы столько, сколько ХIX веку и присниться не могло, а язык остался прежний. Только упростившим язык до полной чистоты удалось сказать правду. Большинство же, вроде попугая, что я видел у Николаевой, орет: "Радость моя!", даже когда кошка подбирается...